Написать автору
Оставить комментарий

avatar

Расширим участок на 1 пункт (гл. 4−6)

4

А общество подобралось своеобразное, конечно, но с полярными возрастными уклонами: гибрид пансионата для престарелых (богадельня — слово уж больно неблагозвучное) и пионерлагеря для младших возрастов. Ещё ж не сезон, только середина мая. Июль — сентябрь: вот курортный разгар для средневысшего писательского звена. А сейчас из него те лишь, кому июльское солнышко опасно: они уж своё на макушке лета отплясали.

Ну, и земляков несколько. И бывших, и нынешних. Знаменитых и не очень. Вам их как — в иерархической последовательности перечислить? Самый верный способ. В любые российские времена.

Так вот — допрежь всего и по преимуществу: товарищ К. (я ведь предупреждал, что буду зашифровывать!). Сановен, знатен, олауреачен; поэт, драматург, публицист, общественный деятель… и так далее, а главное — первый покровитель и заступник наших энских мастеров пера в столице. Босс и благодетель. Словом, человек-гора в буквальном и переносном смыслах. То есть Куинбус Флестрин*. А для краткости в нашей повести будет именоваться просто — Куинбус. Супруга его Эухения**. Почти всегда рядом. Могучая породистая матрона. Если представить Куинбуса супертанкером, то Эухения — ледокол, прокладывающий ему путь. И, коль ударились мы в мореходную терминологию, при них вспомогательный буксир — Артём Грищуков, пока ещё наш земляк, но, как ожидается, в ближайшем будущем объякорится в столичной гавани, поскольку стал супертанкеру необходимым. Вернее, ледоколу (ах, злые языки! — но так говорят все, и не будем спорить с молвой!). Функции, помимо буксирных: сторожевые, носильщицкие плюс — смотри предыдущую скобку. Когда они движутся, кажется, что Куинбуса везут в инвалидной коляске, но нет, он катится сам, да и какая, спрашивается, коляска выдержала бы такую тушу! Трио занимает два соседних номера-люкс на тринадцатом этаже (четырнадцатый, забыл сказать, нежилой: библиотека, конференц-зал, солярий).

От этого литого ансамбля я стараюсь держаться подальше: отталкивают и требования субординации, и перебор экзотики, а пуще всего то, что Грищуков — главный мой враг на пути к печатному станку, который никогда не простит мне присутствия (законного!) здесь, пусть и на пятом всего лишь этаже, а почему враг, вы узнаете в нужное время и в нужном месте.

Двое земляков — почти, надеюсь, безвредных: Валя Зенин, старинный мой студенческий приятель — впоследствии неудачливый драматург, а ныне «маг и антропософ, изгоняющий нечистую силу», — он здесь не на отдыхе, а на гастролях: подзаработать приехал; и Рафик Апресян, в прошлом юрист-следователь — сейчас среднепреуспевающий сочинитель детективов.

А ещё…

* Тех, кто не понял, отсылаю к Первому путешествию Гулливера Д. Свифта.

** Опять псевдоним — в дальнейшем подобное, в целях экономии бумаги, не оговаривается.

5

А ещё Семён Семёныч Ракитин. О нём особо — это один из главных персонажей близящейся (теперь уже далёкой!) драмы. И по имени-отчеству: хотя позже мы перешли «на ты», для меня он так и остался Семёном Семёновичем. При первом знакомстве он показался мне совсем пожилым уже дядечкой (ещё бы: я тогда был начинающим, тридцатипятилетним «мальчишкой» — не удивляйтесь, существовал даже спецциркуляр ЦК ВЛКСМ, предписывавший считать молодым литератора до тридцати пяти лет), когда мы встретились в коридоре… (чуть не проговорился!)… одного столичного издательства, и мой редактор-благодетель, кому обязан я выходом первой своей книжки, торжественно вручил ему на рецензирование мою рукопись и кивнул покровительственно на меня:

— Ты ж, смотри, не обидь человека, парень хороший, к тому ж твой земляк, надежда южнорусской литературы.

На лестнице мы с Ракитиным остановились. Он сурово заявил:

— Оно вот что. Мы с тобой, как с земляком, пошли бы сейчас приняли по сто пятьдесят граммов, но коли я рукопись твою взял — погодим. Я должен объективным быть. Ты там как — против жизни не брешешь?

— Да вроде бы, — удивился я неожиданной постановке вопроса.

— Ну, если не брешешь, — значит, всё будет в порядке. Позвони через неделю. (Срок, замечу, фантастический: обычно рукописи молодых годами мурыжили.)

Я записал номер.

А через неделю мы встретились и пошли в цэдээлию* (самого меня, как не члена Союза, не пустили бы… а сейчас и пускают, да идти туда незачем), и оказалось, что я не очень «набрехал против жизни», хотя «над языком мне ох как надо работать» (кто ж спорит — да сколько ни работай, а всё равно получается не то, о чём мечталось… но это, впрочем, вам неинтересно**), а потом мы врезали, и крепко врезали, в буфете, где водку подавали в кофейнике, а пить приходилось из кофейных чашечек — конспирация, тот ещё изыск! — так что в гостиницу я завалился в полуневменяемом состоянии (утром недоумённо хлопал глазами на вопрос дежурной по этажу: «Так вы выяснили — есть телевизор у вас в номере или нету?"***)…

И где-то в середине наших посиделок, когда голова уже гудела, но ещё соображала, Семён Семёныч вдруг озадачил меня:

— А ты знаешь, что я покойник?

Сначала я подумал, что это что-то по части Вали Зенина — вся эта аномальщина, нечистая сила и прочее, — и не нашёлся, что ответить. И сейчас, кстати, не нахожусь — такой уж посюсторонний, иной раз даже неловко: вот, к примеру, был как-то у того же Вали на дне рождения — так там из человек пятнадцати гостей только меня одного не похищали инопланетяне, не навещали покойники, силы левитации не таскали (вот этого последнего, пожалуй, только и жалко, а от всего остального оборони, Господи!). Но это я опять отвлёкся. Не тянет меня, хоть убей, к 49-й странице.

Ну, так вот: огорошил меня Семён Семёныч, смотрю я на него тупо и даже не мычу ничего.

А он газетку достает жёлтую затёртую из нагрудного кармана, разворачивает и мне даёт. Смотрю — аж хмель почти слетел: ФИО в траурной рамке: Ракитин Семён Семёнович, фото, правда, нету; ниже некролог «группы товарищей». Хоть и крепко я нагрузился, но и тут в инфернальщину не поверил.

— Однофамилец? — спрашиваю.

— Какой однофамилец! Читай, про меня написано.

Пробегаю газетку — всё сходится: и когда родился, и где состоял, и в чём участвовал, и какие книги написал; «глубокое прискорбие», «вырвала из наших рядов» — всё на месте.

Помялся я, а не сдаюсь:

— Ошибка, значит. Вы ведь вот он, живой, — и, с ещё большим воодушевлением, тряхнув пьяной эрудицией, выдаю: — Вон, про Хемингуэя, говорят, два таких некролога напечатали — а он сколько лет ещё прожил (сколько — я тогда припомнить не смог), да это ж, говорят, и примета хорошая: долго жить будете!..

На том иссяк.

— Хемингуэй тут ни при чём, — мрачно сдвинув брови, рубанул Семён Семёныч, — чепуху буровишь: там катастрофа была, все считали, и впрямь погиб. А меня хорошие люди заживо похоронить задумали.

Я совсем пригорюнился, невольно представив сцену, как Семёна Семёныча пытаются столкнуть в могилу, а он сопротивляется, отмахивается… И как же он отбился-то, раз теперь со мной водку пьёт?..

А Ракитин, мимо меня глядя, будто сам с собой вслух вспоминал, такой поведал сюжетец.

* Фамильярное наименование Центрального Дома Литераторов (сокращённо ЦДЛ).

** Я ж предупреждал — листайте до 49-й страницы!

*** Объясняю тугодумам: вечером она интересовалась, есть ли телевизор у меня в номере, — я, естественно, понятия о том не имел, а утром не помнил, что она меня об этом спрашивала.

6

Однажды в редакцию некой столичной газеты* пришло письмо из нашей родной (то есть энской, кто не догадался) писательской организации. На официальном бланке, с печатью, за всеми начальственными подписями. В письме — с тем самым «глубоким прискорбием» — сообщалось всё то, что я прочитал в газете, причём подпись председателя правления, как впоследствии выяснилось (во всяком случае он сам так заявил), подделали, а вот вместо секретаря расписался некто неизвестный, по фамилии Препомнющий**. Ракитин выделил голосом подчёркнутые буквы.

Мне в тот момент сложновато уже было вникать в подробности, но поскольку Семён Семёныч вопросительно взглянул на меня, я усиленно задёргал неподатливыми извилинами.

— Фамилия какая-то… ненатуральная, — с трудом подобрал я подходящее слово.

— Не в том суть, что ненатуральная, — рассердился почему-то Ракитин, — а в том, что в одном слове две орфографические ошибки. По ним-то я и вычислил автора.

— Что ж он — не знал, как свою фамилию писать? — засомневался я. Ух и туп же я был в тот момент. Даже с учётом принятой дозы.

— Ты, видать, земляк, совсем закосел, — досадливо отмахнулся от меня Семён Семёныч. — Свою-то он за столько лет худо-бедно освоил, а это ведь придуманная, с особым смыслом, с угрозой.

Я совсем заскучал, так ничего и не уловив. Да как-то и не ко времени казалась мне эта игра «в балду».

Он продолжал:

— Приставка должна быть не пре-, а при-, и прошедшее время вместо настоящего. Припомнивший — вот что он хотел сказать. Мне ли не знать — сколь мне за ним похлеще ошибок исправлять приходилось — он же в орфографии ни в зуб ногой. Всё он мне припомнил, а может, припомнит ещё — чёрта разберёшь, что они хотят сказать, — такие, как он, поэты, со своими тремя классами ЦПШ***…

— Что припомнит-то? — уныло спросил я. До чего мне надоели эти филологические штудии!

— Ну, у нас свои счёты, — уклонился от прямого ответа Ракитин.

— С кем счёты? — уже с некоторым любопытством попытался уточнить я.

Он не ответил. И налил ещё по одной чашечке.

Пить не хотелось, но и отказываться было неловко. Потом уж полный сумбур в мозгах образовался. Слушал-то я внимательно, а понимать — почти ничего не понимал, да и далёким это всё от меня тогда было: я ведь никого почти не знал из будущих своих собратьев по писсоюзу. В общем, уяснил только: вычислив автора письма, Ракитин сообразил, что изготовлено-то оно чужими руками, и прижал к стенке секретаря, ведавшего бланками, и тот, струсив, заложил Грищукова, взяв с Ракитина слово не выдавать его. Семён Семёныч и сам предполагал именно такой расклад и знал, чьё поручение мог выполнять Грищуков, сразу поехал в столицу, чтоб взять за горло самого. Имени Семён Семёныч так и не назвал, но сам этот оказался настолько влиятельным, что, желая откупиться от угрозы разоблачения, сделал Ракитину — ни больше ни меньше! — столичную прописку и однокомнатную квартиру. Чем же можно было так запугать всесильного Икса?..

— Я знаю о нём то, чего никто не знает! — заявил Ракитин.

И тон его был зловещ.

* Я предупреждал!

** Вы не забыли, что все имена зашифрованы?

*** Не путать с ВПШ! Хотя, на мой вкус, разница невелика — по уровню знаний учащихся.

Продолжение предполагается

Ваше имя (обязательно)

Ваш E-Mail (обязательно)

(E-mail не будет опубликован)

Текст письма

captcha

Комментарии — 1

  1. Людмила Шутько

    Олег Алексеевич, а знаете, я тоже не рвусь на ту 49-ю страницу. Мне хорошо пока что бродить вокруг да около вслед за рассказчиком и слушать его беседы с читателями на тему «он предупреждал» и другие темы.
    Спасибо!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подписаться на комментарии

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.