Написать автору
Оставить комментарий

avatar

«Порхнул прощальный ямб» (13−15)

13

Сейчас, ощупывая эти давние воспоминания, я задаю себе вопрос: мог ли я, повнимательнее вникнув в речи и тоньше оценив состояние Ракитина, как-то повлиять на его поведение и тем самым предотвратить последовавшую трагедию? И, хотя чувство собственной вины меня не покидает, рассудком понимаю, что нет, не мог. Стрелки с обеих сторон были уже переведены таким образом, что столкновение несущихся в лоб друг другу поездов было неминуемо. Конечно, если б я знал, что кроется за словами Ракитина, то… То что? Отговорил бы его? Вряд ли. Ведь он, как я понял из его слов, всего-навсего собирался на завтрашнем своем поэтическом выступлении сообщить нечто скандальное о Куинбусе? Ну и на здоровье, раз ему так хочется!.. Литературные скандалы — вещь обычная и даже пикантная, но отнюдь не кровавая, в буквальном по крайней мере значении этого слова…

Я не оправдываюсь, я просто пытаюсь объяснить (и самому себе тоже), почему я не «надавил» тогда на Ракитина, не вынудил его рассказать более внятно, что и как он намеревается сделать. Но, во-первых, я не люблю лезть без мыла в чужую душу, когда об этом не просят; во-вторых, Ракитин пригласил меня зайти к нему вечером, чтобы, как я предполагал, продолжить волнующую его тему… А в-третьих и главных, меня подмывало желание побыстрее отправиться на поиски восхитительной незнакомки, ослепившей меня на пляже и так молниеносно растворившейся в пространстве…

Нет, наверно, всё-таки оправдываюсь, потому что (явно оправдательный довод) как ни торопился я в погоню за прекрасным видением, но не счёл возможным бросить изрядно захмелевшего Ракитина в шалмане и уговорил его, прихватив с собой то, что оставалось в бутылке, прогуляться вместе со мной по свежему воздуху.

Потом мы вернулись в пансионат.

Ракитина я пропустил вперёд, а когда вошёл вслед за ним в дверь — увидел змееобразную фигуру Грищукова, бросившегося было наперерез Семёну Семёнычу. Можно было предположить, что Грищуков специально поджидал Ракитина в холле. Но, обнаружив, что тот не один, Артём резко тормознул, исполнил неуклюжий пируэт и развернулся в обратном направлении. Ракитин, по-моему, его не заметил.

Я проводил своего спутника на десятый этаж (всё-таки на целых пять этажей сочло его начальство выше рангом таких, как я); взглянул на часы над дверями лифта, которые показывали три минуты пятого; удивился, поскольку предполагал, что уже недалеко до ужина (по распорядку: с половины восьмого до половины девятого); догадался, что часы стоят; проверил по своим наручным — точно: уже десять минут восьмого; спустившись по лестнице на свой этаж, убедился, что не движутся стрелки и на тамошних, — правда, застыли они как раз на двенадцати; зашёл к себе в номер, принял душ, переоделся и отправился на ужин.

14

Я спустился в холл первого этажа и повернул направо — по коридору, ведущему в столовую. Нет, я не споткнулся — потому что не сразу понял, что девушка в алом обтягивающем пуловере, сидящая на низком подоконнике возле пыльного фикуса, и есть та самая незнакомка, которая проплыла надо мной на пляже в солнечном ореоле. Узнал я её лишь после того (вы же помните: лица её я тогда не рассмотрел) как она, завидев меня, поднялась с подоконника, глаза её расширились и полуулыбнулись (как тогда!), и что-то шепнула своей подруге-брюнетке. И я понял, что это та самая, опять-таки (снова каюсь) не столько по глазам её, сколько всё по тому же неописуемой формы и упругости бюсту, сменившему чёрные лямки купальника на ещё более тесное (даже при отсутствии лифчика) убежище алого пуловера. Но теперь мой взгляд лишь мельком скользнул по восхитительным выпуклостям и приник к глазам девушки, — во-первых, потому, что я жаждал рассмотреть и запомнить её лицо, а во-вторых, потому, что она не сводила глаз с меня.

Я не споткнулся, а лишь слегка замедлил шаг и, вероятно, неосознанно даже готов был произнести какую-нибудь лёгкую шутливую фразу из дешёвого дежурного набора (ну, что-нибудь банально-пошловатое, типа: «Девушка, вы не меня ждёте?») — с тем чтобы после первой фразы завести знакомство. Но меня остановило — опять-таки несформулированное — нежелание быть с ней пошловатым, а ещё, и в большей, вероятно, степени, — ещё то, что она была…

Видите ли, роста я пожалуй что невысокого. Ну, не так, чтобы совсем уж (вроде того гнома, что на экскурсии исполнял роль подпорки для Куинбуса), но до мужского стандарта в метр восемьдесят явно не дотягиваю. Нет, не подумайте, что у меня на этой почве какие-то комплексы — мне вполне достаточно того, что есть, но когда я оказываюсь рядом с красивой женщиной примерно на голову выше меня, поначалу всё же теряюсь… А прелестная незнакомка, встав с подоконника, и выглядела выше меня примерно на голову. На пляже это как-то скрадывалось…

Вот по этим двум мотивам я, на мгновение сбавив скорость, миновал двух подруг и проторённым маршрутом, мимо библиотеки, бильярдной и бара, дошёл до поворота, где вырулил на финишную прямую к столовой.

Просторный зал сквозь четыре прозрачно-стеклянных проёма в потолке освещался сумеречным предвечерним светом. В центре зала, за длинным столом на шесть персон, активно насыщалась свита Куинбуса, правда, не в полном составе. Сам отсутствовал, вероятно, вкушая свой вечерний паёк в личном апартаменте, куда ему доставляли провизию две официантки. Он редко удостаивал присутствием общий зал, а когда услаждал нас своим видом, занимал за столом целых два места. Не видно было и коротышки-аборигена.

Мы с Валей Зениным ютились за столиком в правом крыле зала, у стеночки, что, впрочем, имело свои преимущества: из моего поля зрения выпадала вышеупомянутая знатная компания, и мы были избавлены от подселения ещё двух сотрапезников.

Валя Зенин не глядя прихлёбывал остывший чай и увлечённо набрасывал что-то (скорее всего, дополнительные тезисы имеющей наступить после ужина лекции) в своей тетрадочке. Я поприветствовал его, но он сердито отмахнулся, очевидно, не желая рассредотачиваться перед важным делом. Тогда я отправился подобрать что-нибудь на так называемом «шведском» столе.

Вы, конечно, знаете, что это такое. Подходишь и кладёшь себе на тарелку что угодно и в любом количестве. Но шведы, изобретая этот способ, естественно, предполагали, что каждый возьмёт разумное количество пищи. Российско же шведский вариант, даже в изысканно-цивилизованном писательском сообществе, выглядел следующим образом: поспевшим первыми (что значит халява!) доставалось неограниченное количество, зато припоздавшим — рожки да ножки. Вот и мне — пришлось удовлетвориться несколькими узкими ленточками краснокочанной капусты. Впрочем, по-шведски мы получали только закуски, а более существенные блюда разносили подавальщицы, местные девушки, очень вежливые и симпатичные, правда, не всегда в ладах с русским языком. Чайники выдавали по промежуточному между шведским и отечественным способу: ставили один для нескольких столов, и если он попадал на ваш, то, увеличивая тесноту, в то же время отчасти наделял вас правами хозяина: вы под сурдинку могли выпить пару стаканов лишних; а те, кто подходил из-за соседних, спрашивали у вас разрешения. И наоборот: если удача выпадала соседям, то в роли просителей и, стало быть, зависимой стороны оказывались уже вы.

И вот, пока я сидел, старательно отковыривая вилкой белые кусочки от спинного хребта жареного хека (а что? — вполне съедобная рыба; сейчас её, кажется, уже всю повыловили), в нашем колене пиршественного зала появились обе подруги в сопровождении — кого бы вы думали? — куинбусовского прихвостня, которого Ракитин обозвал местным бардом. Нет, вы представьте только: две очаровательные девушки — и рядом с ними частит ногами этот бард, сутулый, в какой-то заношенной брезентовой куртке с капюшоном, а своей лысиной моей незнакомке едва до плеча достаёт. Да не просто частит, а юлит, вперёд забегает, как бы проход прокладывая, — и, расшаркнувшись, стулья отодвинув, усаживает их… за соседний с нашим столик. А сам уматывает в свой куст, за поворот, от чего мне сразу веселей становится, ну и там уж, понятно, в тёплой своей компании, на штатное место устраивается, как можно догадаться…

А мы с незнакомкой в таком положении друг относительно дружки оказываемся: почти бок-о-бок, но в противоположных направлениях развёрнуты. То есть мне, чтобы её видеть, нужно шею выворачивать: и неловко (в буквальном смысле), да и неприлично пялиться на соседку. И вот так сидим профилями друг к другу, и я физически чувствую, как от неё волна флюидов исходит, меня обволакивающая, и боковым этим самым зрением вижу профиль её волнующий и контур груди, вздымающейся от дыхания, и силой заставляю себя не поворачивать головы, а она (голова то есть) туманиться начинает, одурманенная веющим от незнакомки ароматом духов, лучше которого я даже в розарии здешнем ничего не обонял…

Сижу вот так, в одну точку уставившись, и плыву сам не знаю куда, а хек недоеденный на тарелке скучает.

Тут вдруг подавальщица подскакивает:

— Здесь чайник не лежала?

Вывела меня из оцепенения.

— Нет, — говорю машинально, а сам соображать начинаю потихоньку: раз «не лежала», значит, надо сходить поискать, чайком хоть оросить горло пересохшее.

На ноги поднимаюсь, зырк вокруг — а у соседок моих на столе как раз-то чайник и пыхает носиком.

Подхожу на своих еле гнущихся:

— Разрешите? — спрашиваю и улыбку из себя давлю поприветливее, насколько удаётся, светскую.

А она (ещё раз прости, Зоенька, но тебя тогда я просто не замечал) вдруг такой меня лучезарной улыбкой одаривает, как будто только и ждала, чтоб я подошёл, как будто она ну просто счастлива от того, что хоть такой малостью услужить мне может:

— Пожалуйста.

Я над столом склоняюсь, беру чайник, наливаю в стакан, обратно ставлю:

— Спасибо.

Она, всё так же улыбаясь, кивает, и меня от её гривы золотоволосой таким ароматом альпийского луга обдаёт, что я на своё место совершенно опьянённый падаю. Но чая, заметьте, ни капли не пролил — кое-какое самообладание сохранил всё-таки.

Выпил чай, встаю, стул задвигаю, потом меж наших столиков протискиваюсь, рядом со спиной её, алым шёлком облитой; не хочется уходить — да глупо же сидеть без дела. За угол заворачиваю — вижу: девушки тоже поднялись. Стараюсь идти помедленней, а зачем — и сам не пойму. Вероятно, надежда подспудная, что нагонят они меня и как-нибудь познакомиться удастся. Но как — не знаю. Послонялся по холлу, поглазел в телевизор, как Рейган с Горбачёвым по Красной площади гуляют, а сам всё оглядываюсь…

И заметил! Стоят у того же фикуса, а перед ними опять менестрель этот здешний распинается, дорогу им преградил, втолковывает что-то, а они вежливо слушают. Да что ему от них нужно, гному такому, даже видеть его рядом смешно!..

Прошёл я мимо, как бы к лифту направляясь, полуобернулся, а златовласка в мою сторону так тоскливо (или досадливо?) взглянула, что любой бы понял: надоел ей этот приставала до смерти.

А перед лифтом обычно после приёма пищи толпа скапливается: лифтов два всего, да маленькие, да часто портятся — то один не фурычит, то другой. Я-то всегда к себе на пятый бегом, а тут подождать решил: предлог подходящий. Но толпа не рассасывается: одна партия уехала — две другие подошли. Ну, а я, стало быть, не дождусь никак своей очереди — пропускаю и пропускаю других.

Наконец, девушки поблизости появились, уже без этого барда приставучего. Стали от меня неподалёку и лифта ждут. И, смотрю, тоже не шибко торопятся уехать. Я на них искоса поглядываю — они на меня. То одна, то другая, причём та, которая посмотрит, потом другой что-то шепчет, а та ей. И посмеиваются потихоньку. Я смутился: может, что у меня с внешним видом не в порядке?..

А толпа мало-помалу разъехалась, и мы у дверей лифта втроём остались, как бы случайно.

Лифт прибыл, створки раздвинулись. Девушки вошли — и я за ними: куда мне ещё деваться? Они тринадцатый этаж нажимают (ого! — думаю, — элита!), я свой пятый: створки пошли встречь и вдруг — хоп! — стали. Подёргались-подёргались — разошлись. Я опять жму кнопку — они опять: дрыг-дрыг — потом всё-таки сошлись. Загудел мотор — поехали…

Вот мы, наконец, рядом. Взглянуть ей в глаза я не решаюсь, держусь напряжённо и скованно, и вместо того чтоб завести светскую беседу, молчу и украдкой скольжу глазами по манящему рельефу её груди, столь близкой от меня. Потом заставляю себя посмотреть ей в лицо: они с подругой лукаво (как мне кажется) усмехаются — неужто надо мной смеются? — вполголоса переговариваются, и я улавливаю, как подружка называет ту, чья близость кружит мне голову, — именем Марина.

Тут лифт вздрагивает и застревает на моём этаже, створки дверей начинают открываться, затем, как и внизу, вибрируют на месте, закрываются снова, я давлю пятую кнопку — они раздвигаются рывками, и я, опасаясь, как бы они опять не сомкнулись, делаю поспешный, суетливый прыжок наружу и застываю на ковровой дорожке; лифт захлопывается, с воем устремляется дальше вверх, унося девушек, наверняка хохочущих над моим позором…

15

Итак, моя робкая попытка познакомиться с очаровательной златовлаской бездарно и бесславно провалилась. Проклятущий лифт! Не зря я так не любил им пользоваться. Да и сам хорош: растерялся, как юнец, — нет, чтоб всё обратить в шутку!..

Ругая себя, я попытался сесть за машинку, но мысли никак не хотели концентрироваться, и мой холостяцкий «рабочий кабинет» показался мне особенно неуютным.

Чем бы заняться?.. Основная масса пансионеров сейчас на Валиной лекции; девушки, скорее всего, тоже там — но после такого конфуза мне стыдно было показываться им на глаза. Зайти к Ракитину? Он ведь приглашал! Тоже не очень хотелось. Но раз уж обещал…

Однако дверь Ракитина оказалась заперта. Куда он подевался? На лекции? Вряд ли — он скептически относился к Валиным изысканиям. Вероятней всего, в бар пошёл. Что ж — дернуть «соточку» коньячку и мне не помешает.

К моему удивлению, Ракитина не оказалось и в баре.

— Вам как всегда? — дружелюбно спросил Аслан — бармен, который почему-то с первого вечера отметил меня особым расположением и сразу запомнил и мой излюбленный напиток, и оптимальную дозу.

— Пожалуй, — рассеянно ответил я.

Я взял зеленоватый бокал с суживающимися кверху стенками, стакан ананасового сока и обернулся, ища, куда бы приткнуться.

— Лейтенант Амарин, к бою! — окликнул меня незнакомый голос из полузашторенной кабинки в нише стены.

«Что за неуместное обращение? Кто это?»

— Не узнаёшь? — раздвигая штору и высовываясь, спросил какой-то незнакомый мужичок, в облике которого привиделось мне что-то, точнее, кто-то из незапамятных времен.

— Каблуков? — неуверенно назвал я фамилию, с трудом угадывая в этом немолодом, обрюзгшем и довольно мрачном субъекте своего сослуживца по мотострелковому батальону, такого же «Ваньку-взводного», каким некогда был я.

— Не узнаёшь, — утвердительно повторил тот, хотя я верно назвал его фамилию, имя вот только не припоминалось. — А я тебя сразу призначил. Такой же и остался, как пятнадцать лет назад. Мальчишка, пацан!..

По его тону невозможно было понять, одобряет он этот факт или порицает.

— Садись, — махнул он рукой. — Хлобыстнём по пятнадцать капель, как комбат наш любил повторять, — за юность нашу боевую. Поэт, говоришь?

— Где уж нам, — в тон ему ответил я. — Простой прозаик.

— А в армии ж стихи писал.

— Вовремя опомнился.

— Молоток! — то ли с похвалой, то ли с издёвкой рубанул Каблуков — и протянул мне свою оч-ч-чень мощную руку. Я с трудом выдержал его тисковое пожатье. — А то тут кругом сплошь поэты — хоть одного нормального человека встретил.

Юмор его был, на мой вкус, тяжеловат — казарменного, что называется, свойства.

— Мишка! — вспомнил я наконец имя своего собрата-летюхи. — А ты здесь тоже отдыхаешь? Погоны, кстати, давно снял? Ты же кадровый был, не чета нам, двухгодичникам.

— Да вскоре после тебя: службу послал подальше, квасил, дебоширил — ну и добился своего: дембельнули досрочно.

— Доволен?

— Я всегда доволен, — хохотнул он. — Были бы бабки в кармане. А отдыхать мне некогда. Я тут при одном человечке состою. Он ваш дом творчества, если захочет, может купить, снести и новый поставить. Кореш, между прочим, этого вашего лауреата восьмитонного.

Нет, всё-таки чересчур тяжёлый юмор у Мишки Каблукова.

— И кем же ты при нём состоишь?

— Извозчиком, — хмыкнул Каблуков.

— Шофёром, что ли?

— Да почти что…

Тут в бар заглянул некто весьма странного, чтоб не сказать пугающего, вида: в обтягивающем блестящем комбинезоне, смахивающем на костюм аквалангиста, и в чёрных круглостёклых очках. Конечно, так часто называют любые солнцезащитные очки, но у этого типа они были чёрными в буквальном смысле (неужто он что-то в них видит, да ещё ночью?). Мысленно я окрестил его тонтон-макутом.

Он резко-призывно кивнул Каблукову, и тот сразу заторопился.

— Труба зовёт! — пропел он дурашливым басом. — Бывай, Андрюха, в другой раз с тобой покалякаем за былые походы. — И он хоть и не строевым, но вполне молодцеватым шагом промаршировал к выходу.

«Какой-то сегодня день неожиданных встреч, — устало подумал я. — Из разных краёв, из разных времён… Что значит Юг! Всех сюда тянет».

Продолжение реально

Ваше имя (обязательно)

Ваш E-Mail (обязательно)

(E-mail не будет опубликован)

Текст письма

captcha

Комментарии — 0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подписаться на комментарии

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.