Написать автору
Оставить комментарий

avatar

ПАРЦЕЛЛА (7−9)

7

Не скажу, что история, полунамёками поведанная мне Ракитиным, очень уж меня заинтриговала, — так, ощущение какого-то полубреда оставила: чего ни услышишь по пьянке! Но нечёткий след какой-то тайны в мозгу всё же запечатлелся. А потом и вовсе мы с Ракитиным контакт потеряли.

Когда книжка моя вышла — послал ему с благодарственной надписью — а от него ни ответа ни привета. Да ещё как-то раз в журнале подборку его стихов встретил. Тоже не особенно она мне запомнилась — неплохие, конечно, стихи, крепкие, что называется, но больно уж традиционные.

В общем, лет пять мы с ним не виделись, да и слухов о нём никаких до меня не доходило.

Так что я его даже не сразу узнал, когда в одно в меру прекрасное утро (пасмурное, но, на удивление, без дождя) грузились мы на прогулочный катер, чтоб совершить «штатную» экскурсию в окрестный дендрарий.

Грузились — я не случайно сказал. Основным грузом был Куинбус: тяжкое, можно сказать, зрелище, в буквальном и переносном смыслах этого слова.

Мы с Валей Зениным у сходней по гальке прогуливались, покуривали, когда торжественный кортеж появился: впереди величавая Эухения, расчищающая путь; за ней — сам; а позади, держа над головой хозяина раскрытый зонтик (ни дождя, ни солнца, я уже упоминал) и с кубометрового объёма саквояжем в другой руке — Грищуков.

Эухения жестом регулировщицы с фронтовой дороги преградила доступ к трапу всем посторонним и запустила туда Грищукова с саквояжем, освободив его от зонтика; властно махнула рыженькому матросику, повелевая спуститься. Грищуков вернулся без саквояжа, они с матросиком заняли позиции по бокам сходней, взявшись за поручни и придерживая ступнями основание.

— Гоша, иди, — всё тем же повелительным тоном, но с ноткой нежной заботы в голосе скомандовала Эухения.

Куинбус (он же, как выяснилось, Гоша), протиснувшись между своими эскортёрами, стал на нижнюю балясину — доски заскрипели; сделал ещё шаг — затрещали; верхний край трапа соскользнул с борта и повис на завибрировавших канатах.

— Гоша, назад! — дрогнувшим голосом вскрикнула матрона, но приказание запоздало: Куинбус уже скатился вниз и с трудом был удержан на ногах Грищуковым и рыженьким матросиком.

— Подъёмный кран нужен, — высказался кто-то рядом со мной; я обернулся и не сразу, но признал в подавшем реплику своего первого рецензента Семёна Семёновича Ракитина.

— Здравствуйте, Семён Семёныч! Вы меня не узнаёте?

Тот прищурился и удивлённо вскинул брови. Понятно было, что он видит во мне давнего знакомого, но не может припомнить, где и когда мы встречались.

— Вы рецензировали рукопись моей первой книжки, — напомнил я.

— Земляк!.. — оживился он и, похоже, обрадовался. — Получил, получил твою книженцию, поздравляю…

Тем временем Куинбуса готовили ко второй попытке. Грищуков с матросиком приняли на себя роль тарана, а держать трап Эухения заставила Валю и некстати (для себя) подоспевшего Рафика Апресяна.

— Видал?.. — криво усмехнулся Ракитин. — Потонем мы с этим бомбовозом.

Насчет «потонем» — это, пожалуй, чересчур сильно было сказано, однако, с благополучным завершением посадочной операции, осадка нашего мини-лайнера увеличилась весьма наглядно. Во всяком случае корму, где разместили Куинбуса, едва волной не захлестнуло, хотя погода стояла вполне штилевая.

8

Морская прогулка заняла с полчаса. Всё это время Семён Семёныч толокся возле меня. Оживлённо, даже с горячностью поддерживая разговор, он постоянно наблюдал за Куинбусом и отпускал по его адресу язвительные, но довольно однообразные замечания. Его горячечная зацикленность показалась мне какой-то болезненной и быстро утомила. Это было поведение человека, преследуемого некой навязчивой идеей. О чём бы он ни говорил, что бы ни делал — в любой момент казалось, что мысли его заняты совсем иным. Так, если вас навещает заядлый пьяница и заводит разговор на отвлечённую тему, вы сразу догадываетесь, что нужно ему только одно: чтобы налили или дали денег на выпивку. Ракитин, кстати, и похож был на человека, в котором вчерашний хмель не перебродил ещё и наутро. Может быть, этим и объяснялась его суетливая возбуждённость?..

В дендрарии, впрочем, он слегка поостыл (похмельный синдром начался, что ли?), стал вялым, сонным. И пока водили нас среди всех этих араукарий, криптомерий и прочих рододендронов, пока вдыхали мы благоухание хвои, листвы и вовсю цветущей лавровишни, — Семён Семёныч прижух, притих. Так благотворно подействовала на него целебная атмосфера, что даже о Куинбусе он перестал вспоминать.

А тот, вальяжно вышагивая вслед за экскурсоводкой-аборигеншей, являл собой ядро притяжения целой группы сателлитов.

Справа его бережно поддерживал под локоть коротышка с глянцевой лысиной, полуприкрытой расчекрыженной копной свисающих ниже ушей засаленных чёрных волос; слева семенил, приноравливаясь к слоновьей поступи Куинбуса, длинновязый блондин, смахивающий на прибалта, — он принял у Грищукова миссию носителя декоративного зонта. Сам же Грищуков поспешал за плечом хозяина с раскрытым блокнотом, где фиксировал, повинуясь кивкам босса, информацию, озвученную экскурсоводкой. Отмечу кстати, что в блокнотах строчили многие: не зря ж писатели, — вероятно, чтобы впоследствии украсить живописными подробностями страницы будущих книг. Эухения держалась несколько пообок, выполняя, очевидно, функцию боевого охранения — в готовности моментально в случае нужды подать сигнал тревоги.

— На хрена ему всё-таки зонтик! — раздражённо воскликнул рядом со мной Ракитин.

— Предохраняет биополе от космических воздействий, — авторитетным тоном откомментировал Зенин.

— Да нет — это чтоб летающая тарелка об его кумпол не разбилась, — неудачно попытался сострить я.

Валя насупился: он не терпел насмешек над сферой аномальных наук.

— А кто эти его телохранители? — обращаясь к нашей узкой компании, спросил Апресян.

— Маленький — местный бард, кунак директора пансионата, он тут, по-моему, постоянно живёт, — объяснил Ракитин. — А дылда — переводчик откуда-то из Прибалтики. Обычные шестёрки. Переводят друг друга на свои языки. А верней сказать — бумагу переводят, стихоплёты!..

Наша ведущая остановилась у какого-то невысокого дерева с чёрной корой и мрачно-зелёной кроной. Все обступили её полукругом.

— А это тропическое дерево смерти, — весело объявила она с забавным, но милым акцентом. — Блокнотчики дружно задвигали перьями, то бишь ручками шариковыми. — Укол его шипа, острого как игла, вызывает у человека быструю и мучительную смерть в страшных конвульсиях.

— В чём? — озадаченно переспросил Грищуков.

— В страшных конвульсиях, — с подчёркнутым удовольствием повторила девушка. — В судорогах.

— А как пишется: через «о» или через «а»? — не отставал Грищуков.

— А как хотите, — кокетливо улыбнулась та (а она, оказывается, симпатичная), — вы же писатель.

— Этот писатель в слове «ещё» четыре ошибки делает, — буркнул Ракитин себе под нос, но так, что расслышали, наверно, все.

Грищуков дёрнулся и побагровел.

А экскурсоводка как ни в чём не бывало продолжала лекцию:

— Ввиду опасности для человеческой жизни дерево огорожено металлическим заборчиком высотой двадцать сантиметров.

— Так чтò его стоит перешагнуть? — удивился я.

— Если хотите расстаться с жизнью — пожалуйста.

Глаза девушки насмешничали. Разыгрывает она нас, что ли?

— Какой-то у вас негуманный подход к посетителям, — недоумённо возразил я.

— Почему же? Уход из жизни — дело добровольное.

«Во эрудитка! — восхитился я про себя. — Прямо философ! Это ж почти цитата из какого-то классика… Камю, кажется?.. Как это у него: „Единственный истинно философский вопрос — это проблема самоубийства“. Что-то в этом роде».

— А вообще тут вот предупреждение висит, — указала она на табличку. — Грамотному человеку всё понятно.

— Так то ж грамотному! — хмыкнул Ракитин, вероятно, над собой подшучивая. Или нет? Не знаю: по тому, как снова дёрнулся Грищуков, можно было предположить, что он получил камешек в свой огород. Даже как будто пòтом его прошибло — ни с того ни с сего принялся лоб вытирать носовым платком размером с портянку.

А Валя Зенин деловито достал из кармана изогнутый кусок проволоки и, как пистолет, выставил его над изгородью. «Рамка» — так он называл этот «прибор» — поколебалась в его кулаке и сделала ленивое вращательное движение.

— Пойдёмте дальше, — нервно выпалил впечатлительный Валя. — Здесь даже стоять вредно.

Все повалили толпой к следующему объекту. Один лишь Грищуков задержался, продолжая стремительно чиркать в своём блокноте, а когда я приостановился, раздумывая, не улизнуть ли с надоевшей экскурсии (душновато всё-таки было), и повертел головой, определяя направление к выходу, — то краем глаза заметил, что Артём уронил блокнот за смертоносную ограду. «Как же он его поднимет? — подумалось с ленивой ехидцей, — там же, поди, и земля ядовитая…» Но Грищуков решительно присел и, обмотав руку «портянкой», подобрал утерянный предмет: страх перед Куинбусом за утрату ценной информации возобладал, значит; и я, усмехнувшись, побрёл искать выход на волю.

9

Было душно, хотелось промочить горло, но горбачёвский сухой закон крутился тогда на полную катушку, и искать что-то освежительное в городских ларьках представлялось дохлым делом. Я вернулся на причал, к нашему пароходику со звонким именем «Альбиция», — в слабой надежде узнать у рыженького матросика, нет ли поблизости каких-нибудь подпольных точек. Но тот куда-то исчез, передав вахту крепышу в мичманке, из-под которой выбивался русый чуб. В этом ладном морячке я с приятным удивлением опознал давнего своего выпускника Пашу Брылёва. Как же это я раньше его не приметил?!

— Паша! Ты ли это?..

— Здравствуйте, Андрей Леонидович, — расплылся он в приветливой улыбке.

— Ты кем же на этом дредноуте?

— И «мастер», и «дед», и боцман, и начальник радиостанции, — смеясь, принялся загибать пальцы Брылёв.

— Давно?

— Третий год. С тех пор, как визу прикрыли.

— На чём же ты погорел?

— Загранпаспорт посеял.

— Как же так?

— В Кристобале негры сумочку с руки срезали.

— В Панаме, что ль?

— В ней, будь она неладна.

— Обидно… Ну, а здесь как?

— Нормально. Круглый год сплошной курорт. Привык… А я думал, вы меня не вспомните. Лет десять уже с нашего выпуска.

— Ну!.. Вы у меня приметные были. Продвинутые на поприще поэзии.

— А я ваш первый урок до сих пор помню. Как вы нам объясняли, кому и зачем нужна литература. И книги ваши у меня есть. Очень вы тонко душу моряка понимаете.

— Да неужели? — поразился я и (как вы понимаете, из скромности) перевёл разговор на другую тему: — Такую встречу неплохо бы отметить — да вот не знаю, где взять.

— У меня в холодильничке «вазисубани» есть. Устроит?

— Вполне. Но ты ж на вахте.

— А я сейчас Рыжика высвистаю.

— Юнга твой?

— И юнга, и старпом, и шеф-повар.

Мы расположились в кубрике и, вспоминая родную мореходку, не спеша раздавили хорошо охлаждённую бутылочку сухого…

На обратном пути Паша доверил мне штурвал, и я, изумив коллег-спутников, чётко исполнил давно не игранную роль рулевого.

Ах, как славно бил в лицо свежий солёный ветерок, как радостно колотилось сердце, каким юным и сильным вновь ощутил я себя после стольких лет суеты и борьбы в затхлых редакционно-издательских клетушках и коридорах!..

Но в сторону лирику! Вам она ни к чему, дорогой мой и терпеливый читатель. Скоро уж, скоро доберётесь вы до злосчастной 49-й страницы… А мне так захотелось хоть чуточку продлить тот миг счастья, который я испытал тогда в тесной рубке маленького судёнышка с распахнутыми на вольный простор иллюминаторами!..

— Надо будет ещё повидаться, — предложил я Паше на прощанье.

— Обязательно, Андрей Леонидович. После восьми вечера я почти всегда на городском причале. «Прописан по кораблю». Там и ночую.

Знали б мы, при каких обстоятельствах произойдет наша новая встреча!..

Продолжение допускается

Ваше имя (обязательно)

Ваш E-Mail (обязательно)

(E-mail не будет опубликован)

Текст письма

captcha

Комментарии — 0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подписаться на комментарии

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.