Написать автору
Оставить комментарий

avatar

(2) 34−36

34

— Как нет? — изумленно вопрошаю я.

— Да кто бы стал водить экскурсии к дереву с ядовитыми шипами! Никакая ограда не помогла бы. С нашей публикой, мы бы каждое утро под ним штабеля трупов находили!..

— Так-так-так… Ценю ваш юмор, хотя он и несколько черноватого оттенка. Ну, да это сейчас как раз модно. Меня, во всяком случае, вы порадовали им. Но тогда откуда они, эти шипы? Они ж там лежат, за оградой, я сам видел.

— А вот откуда. — Она указывает рукой на высокое дерево, в тени которого сидит на скамейке Марина.

— Но это же обыкновенная гледичия!

— Правильно. Гледичия.

— И её шипом никого убить нельзя?

— Убить-то при желании можно, — смеётся Анжелика. — Помните, у Гайдара, «Чук и Гек»?.. Если с медведя снять шкуру, а потом ткнуть его — в нашем случае шипом — в сердце, то медведь издох бы сразу. Но сам шип, конечно, не ядовит. А это дерево — оно действительно испускает ядовитые испарения, так что долго рядом с ним находиться не рекомендуется — голова может разболеться. Но отравленные шипы на нём не растут, — со смехом заканчивает Анжелика.

— Вы замечательная девушка, Анжелика, — от души говорю я. — Дай вам Бог хорошего мужа и красивых деток.

— Муж уже есть, — краснея отвечает она.

— Что ж — ему можно только позавидовать!..

Я возвращаюсь к скучающей Марине. Настроение моё заметно улучшилось. Зато о ней этого не скажешь.

— Старая знакомая? — равнодушно спрашивает она.

— Да, — отвечаю я. — Со вчерашнего дня, как и ты. Её стаж даже на два часа больше. Но у нас с ней чисто деловые отношения, — на всякий случай поспешно добавляю я.

— На какой же почве? — интересуется Марина.

— Вот на этой самой, — слегка перефразирую я шекспировского могильщика и для наглядности тычу подошвой в землю. — Но подробности чуть позже. А сейчас…

— Пойдём спасать тебя от голода? — заботливо спрашивает она.

— Желудок потерпит, когда есть работа для ума. Сейчас мы с тобой кое-что обсудим. Здесь тебе нравится?

— Нет. Не очень-то приятно сидеть напротив дерева с таким зловещим названием.

— Само по себе название ещё не смертельно. Но для тебя найдем что-нибудь поуютнее.

Мы проходим по нескольким аллейкам. По пути я старательно оглядываю местность круговым по возможности обзором. Но нигде никого и ничего подозрительного. Марина замечает уютную беседку в тени старых буков. Мы забираемся туда, я повторяю круговой визуальный поиск. Кругом безлюдно. И тихо. Торжественно тихо.

Мы садимся за столик, и Марина спрашивает:

— Так что ты хотел со мной обсудить?

— Всю эту невесёлую историю. Но сперва давай дочитаем письмо Ракитина.

35

ОКОНЧАНИЕ ПИСЬМА РАКИТИНА

Первой моей реакцией была смертельная ярость. Я решил убить Куинбуса. Но когда она схлынула, я понял, что не способен на это. Я не способен убивать людей, Андрей! От такого дара Господь меня уберёг.

А если б и был способен — чего б я этим добился?.. Его похоронили бы по высшему писательскому разряду, власть определила бы его в пантеон народных классиков, и никто бы никогда не узнал, кому он обязан своей «бессмертной» славой… Что сталось бы со мной?.. Это меня мало интересовало — себя я считал уже конченым человеком.

Я задумал другое. Я задумал сбросить его с пьедестала так, чтобы об этом узнали все. Первый раз в жизни я решил притвориться и схитрить.

Я рассказывал тебе, как мне удалось установить происхождение своего «некролога», подписанного загадочным Препомнющим. Собрав улики, я поехал к Куинбусу, чтобы прижать его к стенке…

В первый момент он испугался. Встревожился. Расстроился. Даже пустил слезу. Да-да, за ним числился грешок сентиментальности, это мне было известно. И он опять обвёл меня вокруг пальца.

Казалось, я хорошо знал его. Но у меня в голове не укладывалось, как один и тот же человек в одно и то же время может быть отпетым подлецом и негодяем — и заботливым добрячком. Весь ужас был в том, что он не притворялся, он действительно был таким: творил подлости — и искренне верил, что делает добро…

Так случилось и в этот раз…

Утерев глаза, он сказал обиженным голосом:

— Семён! Ты можешь не верить, но я хочу тебе только добра. Предположим — только предположим: доказать это ты всё равно не сумеешь, лучше и не пытайся, — так вот: предположим, что этот некролог написал я. Как ты считаешь — для чего я это сделал? Неужели ты мог подумать, что я желаю твоей смерти? Смерти моего друга детства, с кем связаны самые светлые воспоминания… — тут он опять прослезился. Потом продолжал: — Я надеялся, что ты всё поймешь правильно, Сёма. Этот некролог — товарищеское предупреждение тебе. Его надо трактовать в фигуральном смысле. Это, если хочешь, метафора. Я хотел убедить тебя: без меня ты в литературе никто, ноль, труп. Только в этом смысле. Мне горько было, что ты разорвал связывающие нас многолетние узы. Ты нужен мне. Я к тебе привык…

Конечно, он ко мне привык. Как к послушному, подогнанному по руке инструменту, без которого рука чувствует себя голой.

Короче, он предложил мне восстановить статус-кво.

Он снова купил меня, только в этот раз я запросил цену подороже.

Так я стал столичным жителем.

Но я не отказался от своего замысла, Андрей. Я только отложил его исполнение. Для того чтобы его осуществить, нужно было время.

В самом деле: кто бы поверил, если б я начал трезвонить на всех перекрёстках о том, что писал стихи за Куинбуса? Меня бы сочли завистливым неудачником, примазывающимся к чужой славе. Нет, мне надо было добиться того, чтобы сам Куинбус всенародно и безоговорочно подтвердил это.

Он поручил мне готовить своё «Избранное». Почти на сто процентов оно состояло из сочинённых мною стихотворений. И старых, не раз печатавшихся, и новых, ещё никому не известных. Среди новых я и заложил мину замедленного действия.

Перелистай книжку, которую я вложу в конверт. Обрати внимание на стихотворения, подчёркнутые красной чертой. И ты догадаешься, как устроена эта мина. Взорвать её или нет — оставляю на твоё усмотрение.

Всё, Андрей. Когда прочитаешь, не прибегай ко мне с расспросами и утешениями. Пусть всё идет своим чередом. Я не хочу ничего менять в своих планах. На всякий случай говорю тебе «прощай». Будь честен, смел и удачлив. Я верю в твой талант. И рад, что хоть немного помог тебе в начале пути. Не спеши рассыпаться в благодарностях: твою книгу издали бы и без моей рецензии, я лишь чуть-чуть ускорил её выход.

Твой Семён Ракитин.

На обороте последней страницы торопливым почерком набросана была приписка, которой я не заметил вчера:

Только что у меня побывал Грищуков. Мои предчувствия сбываются. Он сказал, что Куинбус поручил ему организовать мою ликвидацию, а сам он ненавидит Куинбуса и хочет меня спасти. Чтобы я нанес упреждающий удар, он предложил мне иглу с дерева смерти, которую принёс с сегодняшней экскурсии. Всё это похоже на бред сумасшедшего, но я уверен, что за ним кроется какая-то ловушка. Конечно, я не стану никого убивать. Я должен выяснить, что за всем этим кроется.

Подписи не было.

На обороте маленького листка со стихотворением, которое я мельком видел утром в номере Грищукова, было нацарапано:

Это мой последний набросок. Сохрани его на память, Андрей. С. Р.

Я прочитал вслух этот стихотворный набросок. Вот он.

Порхнул прощальный ямб

оранжевым листком…

Крутая тишина:

ни шороха, ни вздоха.

Не укоряй судьбу —

ни сразу, ни потом,

А молча уходи —

гнила твоя эпоха.

И ежели тебе

досталась на пиру

Лишь с барского стола

отравленная кроха —

Прими спокойно мысль:

«Теперь и я умру,

не нужный никому, —

такая уж эпоха".

Порхнул прощальный ямб

оранжевым листком…

Не упрекай других

за то, что прожил плохо.

Виновных не ищи,

ни сразу, ни потом, —

Никто не виноват:

такая, брат, эпоха!

36

— Какие щемящие стихи… — печально-певуче произносит Марина.

— Да, — соглашаюсь я. — Сырые, несделанные, а за душу трогают. Сказал, как выдохнул.

— Выходит, он знал о том, что умрёт, когда их писал?

— Нет… Он только предполагал такую возможность. Здесь иная связь.

— Какая?

— Это непросто объяснить, Марина. Стихи опасная штука. Поэт не должен пророчить самому себе. Почти всегда сбывается. Вспомни хотя бы Лермонтова, который в семнадцать лет предрёк свою гибель с фотографической точностью. А Ленский и Пушкин? А Гумилёв со своим рабочим, отливающим для него пулю?.. Так и Ракитин: что предсказал — то и сбылось.

— Да… — горестно вздыхает Марина. — Грустная у него история. История взбунтовавшегося раба. Я и не думала, что такое может случиться в наше время.

— Все времена в чём-то одинаковы. Всё повторяется: события, судьбы… Но это слишком обширная тема. Нам с тобой её сейчас не осилить…

— Нам с тобой прежде всего надо подумать о твоей судьбе, — строго заявляет Марина. — Ракитину уже не поможешь. А как ты сам будешь выкручиваться из этой истории? Ты, между прочим, так до сих пор ничего внятного мне не сказал.

— Разве у нас было для этого время?

— Сейчас есть.

— Помнится, ты порывалась меня накормить?

— Конечно! — спохватывается Марина. — Идём, расскажешь по дороге.

— Лучше посидим ещё здесь. Я уж удовлетворю твоё любопытство, чтоб потом не портить себе аппетит… Вот, кстати, раз уж мы поневоле занялись поэзией, прочти-ка ещё один занятный стишок…

Я достаю из сумки сборник Куинбуса и раскрываю его на известном уже читателю стихотворении «Ночь поэта».

— Это и есть та мина замедленного действия, о которой упоминает в письме Ракитин, — поясняю я. — Точнее, одна из трёх мин. Зато самая мощная. Прочти и попытайся определить, как устроен её взрыватель.

Марина читает…

Дабы не напрягать вашу память и не заставлять вас листать страницы назад, воспроизведу ещё раз текст этого стихотворения.

НОЧЬ ПОЭТА

Ночь, спотыкаясь, гасит фонари, —

На каждом шаге усыпляя прочих,

Лепить тебе до утренней зари

Велит столбцы и лабиринты строчек;

Заносит в одиночество, в провал,

Подбрасывает на волнах вопросов —

И от последней набежавший вал

Меня на остров прошлого выносит.

В бессилье опускаюсь на песок,

Где много я моих построил зданий…

Открыл глаза — а им уж вышел срок.

Невыносимо бремя опозданья!..

Но сам ты от страдания спасён —

Дорога ввысь открыта самым малым;

И если крах иллюзий предрешён —

Терпи и верь в кристальность идеалов.

Пока ты за столом своим один —

Ты жизни полноправный властелин.

— Как впечатление? — спрашиваю я, когда Марина задумчиво поднимает глаза от книги.

— Что-то чересчур туманно-абстрактное, — отвечает она.

— Согласен с тобой. Верно подметила. Чувствуется академическая подготовка.

Марина косится на меня подозрительно.

— Я вовсе не иронизирую, — тороплюсь я развеять её подозрения. — Мне это тоже сразу бросилось в глаза. Но твоё замечание не по существу. Мина-то где?

— Если здесь кроется какая-то аллегория, то должна сознаться, что смысла её я не улавливаю.

— Какие там аллегории! Стал бы Ракитин сочинять их для Куинбуса! Тот, поди, и слова такого не знал.

— Собственно, сначала я предположила, что это акростих. Но получилась бессмыслица.

— Умница! — искренне восхищаюсь я. — Совершенно естественный ход мысли. То же самое подумал и я. И оба мы подумали правильно. В двух других отмеченных красным стихотворениях сообщение содержится именно в последовательно прочитанных первых буквах строк… Потом посмотришь, — говорю я, когда Марина принимается шелестеть страницами, — там конкретики всё равно недостаёт. Сказано только — дословно не помню, но за смысл ручаюсь, — что Куинбус не поэт, а дерьмо собачье и самозванец. Из этого можно, конечно, заключить, что человек, чьё имя значится на обложке, вряд ли сам о себе написал такое в порядке самобичевания, но истинный автор так и остаётся нераскрытым. Нет — взрыватель заложен именно в этой «Ночи поэта». Чтоб тебе не ломать голову… Ты, несомненно, и сама довольно скоро нашла бы разгадку. Но сейчас нам…

— Да, — кивает Марина. — Объясни ты.

— Так вот. Убедившись, что «Ночь поэта» не обычный акростих, я задумался: чем объяснить некую, как ты удачно выразилась, туманно-абстрактность этого стихотворения? Ещё с первого чтения я ощутил какую-то скованность, зажатость стихотворного потока, словно он течёт не в естественном русле, а в искусственном зашлюзованном канале. Ну вот, допустим, начальная строчка: «Ночь, спотыкаясь, гасит фонари…». Как она тебе?

— По-моему, хорошая.

— По-моему, тоже — удачная. Особенно это деепричастие «спотыкаясь» в запятых как графическое и звуковое подтверждение смысла слов. И сбой ритма, как бы изображающий это спотыканье, или, как сказал бы Набоков, «спотычку»… То есть начал автор легко и естественно. Но уже вторая строчка меня насторожила…

— Да, — поддерживает меня Марина. — Вторая звучит как-то ненатурально. Естественней было бы сказать «на каждом шагу», а не «на каждом шаге».

— Точно, Мариночка! У тебя абсолютный слух!

— Если ты не прекратишь издеваться… — начинает Марина.

— Да что ты, радость моя! Я же от всей души! Что ж — мне тебя и похвалить нельзя?

— Ладно, не подлизывайся, — смягчается она.

— Ну вот. Можно и дальше найти примеры такого рода. Суть в том, что они подтверждают: автор текста не давал себе широко развернуться, а держал себя в строгих рамках. Отсюда и затруднённость его поэтического дыхания. Чтобы написать простой акростих, так самому себе выкручивать руки ни к чему. Версификацией Ракитин владел неплохо. Чем же он тогда усложнил свою задачу? Может быть, использовал не первые, а последние буквы строк? Нет, опять получается абракадабра…

Тогда я задал себе вопрос: а что, собственно, я ожидаю найти? Очевидно, что это должно быть указание на имя подлинного автора. Иначе обещанная Ракитиным мина не взорвётся, а если взорвётся, то эффект получится, как от праздничной петарды, не больше. Анаграмму мне найти не удалось, но когда я занимался её поисками, мне бросилось в глаза, что две последние строки заканчиваются одинаково: на «-ин». С одной стороны, это легко объяснялось тем, что строки-то рифмованные. Но, с другой, такое же окончание имеет и фамилия автора. Разглядывая «хвосты» заключительного двустишия, я обнаружил, что-то же «-ин» образуют предпоследняя буква начальной строки двустишия в сочетании с конечной буквой всего стихотворения.

Это уже был явный заключительный росчерк на оставленном Ракитиным автографе. После этого найти весь автограф не составило труда.

— Понятно! — улыбнулась Марина. — Он расположил свой автограф… лучше сказать — размашисто расписался на своём стихотворении по диагонали?..

— Ну, вот видишь… — развожу я руками. — А ты ещё не соглашалась, когда я назвал тебя умницей.

Марина скромно молчит, но вид у неё сдержанно-победоносный.

— Именно по диагонали и именно размашисто. То есть: в основной строфе он из первой строчки взял первую букву, из второй — вторую, из третьей — третью… и так далее. Строго геометрически это, конечно, не совсем диагональ, но автографы и не выверяют по линейке — им присуща некоторая живописная небрежность. А перед заключительным двустишием перо и делает последний росчерк — и хвостик росписи оказывается уже не в середине воображаемой этой диагонали, а в самом её конце. И теперь ты можешь прочитать всю подпись автора полностью.

Марина перламутровым ноготочком отчёркивает в книжке нужные буквы и называет их:

— Н, а, п, и, с, а, л, с, е, м, а, р, а, к, и, т, и, н. — Потом прочитывает полностью: — Написал… Сема… Ракитин. А почему Сема, а не Семён? — спрашивает она.

— Не знаю… — пожимаю плечами я. — Наверно, для пущей размашистости автографа…

Продолжение проклёвывается

Ваше имя (обязательно)

Ваш E-Mail (обязательно)

(E-mail не будет опубликован)

Текст письма

captcha

Комментарии — 0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подписаться на комментарии

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.