Написать автору
Оставить комментарий

avatar

2 (28−30)

28

Чертовски муторным был процесс ходьбы. Он напоминал мне весёлый аттракцион «бег в мешках». Лифт был неизбежен. Ну, да не каждый же раз проявлять ему свой сволочной характер. В районе седьмого примерно этажа мои спутницы повеселели — ликёрчик начал действовать, а на траверзе пятого — так и вообще подхихикнули. Что ж — это неплохо.

Внизу они подхватили меня под руки и повлекли за собой. Сумку с нашим скарбом Марине пришлось перебросить через левое плечо.

Встречные ветераны писательского фронта глазели на нас, пуская слюни, а их молодящиеся супруги презрительно поджимали губы.

— Эк их корёжит, — не удержался я от замечания.

— Спрячь свой баритон! — испуганно шепнула Марина и судорожно сжала мой локоть.

Выйдя из дверей, мы непроизвольно замедляем шаги. Там нас уже ждут. Гия и блондин. Бард бросается навстречу. Зоя отпускает мой локоть и выходит на перехват, крикнув нам вполголоса — так, чтоб тем было слышно:

— Вы идите, я вас догоню…

Я чувствую, что с оголённым правым флангом шаги мои начинают заплетаться. Меня подмывает плюнуть на этот маскарад, смыться в рощу и там избавиться от этого невообразимого тряпья, в котором прекрасные дамы неизвестно как умудряются ходить не падая да ещё при этом соблазнять своей походкой нас, неуклюжих мужчин. Но это чересчур большой риск — и не для одного меня. Поэтому я скриплю зубами, но терплю.

Когда мы добираемся до пляжа, Пашин лайнер ещё метрах в двухстах от причала. Мы останавливаемся у выхода на деревянные мостки и ждём Зою.

Она появляется под конвоем той пары. Вся эта группка приближается к нам, и нежелательный контакт кажется неизбежным…

— Я их видеть уже не могу, — сквозь зубы стонет Марина.

— Мариночка! Расправь плечи, покиногеничней улыбку, изобрази радость во взоре и всём облике. Ты же кинодива!

Она пытается. Выходит не первоклассно, но для непосвящённых приемлемо… Они уже в десяти метрах… Гия заранее начинает скалиться и кланяться… Вдруг Зоя останавливает его:

— Гия! Не могли бы вы оказать нам любезность?

— Всё, что прикажете, — расшаркивается тот.

— Право же, мне неловко вас затруднять…

— Какие затруднения! — он широко разводит руками. — О чём вы говорите, дорогая!

— Марина! Пора идти, — говорю я вполголоса, — но не торопись.

«Альбиция» в сотне метров от причала. Я уже вижу Пашу, который вглядывается в берег, разыскивая меня биноклем. Если он меня не увидит, то может и не подойти… Я ускоряю шаги.

— Что там с Зоей?

— Идёт за нами.

— А Гия?

— Уходит.

Что ж это она ему сказала?.. Но уже легче.

— Тогда бежим! — командую я Марине. Получается и в самом деле «бег в мешках»…

Мы подбегаем к краю причала и интенсивно размахиваем руками, чтобы обратить на себя Пашино внимание. Ясно, что он меня не узнаёт, но я ведь предупреждал, что может прийти кто-то другой. Во всяком случае он нас заметил…

А вот и Зоя.

— Как ты от него избавилась? — спрашивает Марина.

— Попросила принести «пепси». Мы все умираем от жажды.

«Альбиция» движется уже по инерции, замедляя ход. Я повторяю призывный жест, и Паша понимающе кивает.

— Ему некого будет спасать от жажды, — говорю я Зое. — Яхта уже подана.

— Придётся мне выпить тройную порцию, — отвечает она.

— Вы остаётесь? — удивлённо спрашиваю я.

— Спросите у Марины.

Я перевожу вопросительный взгляд на Марину.

— Да, — кивает она. — Мы так решили.

Этого я не ждал. Конечно, я рад, что мы останемся вдвоём с Мариной. Но… Мне просто жаль бросать такую славную девушку на растерзание этим шакалам. Особенно после того, что она для меня сделала… Впрочем, один из них, кажется, её родственник. Так что её, наверно, всё-таки не съедят. И всё же…

— Зоенька, — говорю я растроганно. — Грустно с вами расставаться, но… — я развожу руками, потом добавляю: — Вы наш ангел-хранитель.

— Скажите лучше — громоотвод, — лукаво улыбается Зоя, но в голосе её не слышно прежнего задора. — Счастливого плаванья!

«Альбиция» трётся бортом о кранец причала, Паша наготове у распахнутых створок входа, Рыжик у штурвала.

— Не спеши, — говорю я Марине, придерживая её за локоть.

Паша протягивает руку.

— Давай! — командую я и сам прыгаю вслед за ней, после чего, запутавшись в проклятом подоле, растягиваюсь на палубе.

Секундное замешательство. Мне помогают подняться. Растерянный взгляд Паши…

— Привет от Андрея Леонидовича, — шепчу я ему в ухо. — Мы едем по его поручению.

Брылёв машет рулевому, «Альбиция» отлипает от причала.

Паша провожает нас в кубрик. Последнее, что я вижу на берегу, — это поникшая спина Зои и поспешающий ей навстречу бард с двумя бутылками «пепси» в руках и одной — под мышкой…

29

Я сдираю с головы дурацкий парик.

— Ты только не падай, Паша, — предупреждаю я. — В жизни случаются и не такие неожиданности.

Он ошарашенно хлопает глазами, потом — не падает, а сгибается пополам от хохота.

Я тем временем избавляюсь от ненавистной юбки, затем, под умывальником, смываю с лица штукатурку.

Приведя себя в божеский вид, знакомлю отхохотавшегося Брылёва с Мариной.

— Паша, ты не против, если мы пока посидим на баке? Здесь душновато.

— Да где хотите, Андрей Леонидович, чувствуйте себя как дома… Вы, наверное, пить хотите, — догадывается он по моему взмыленному виду — и открывает холодильник.

Да, прохладное сухое — это именно то, что нам сейчас нужно: Зоя попала в самую точку насчёт нашей жажды.

На баке я усаживаюсь в одних плавках на планширь, а Марина — на тёплую от разгулявшегося солнышка поверхность кнехта, полузатенённую надстройкой. Она в своем неотразимом купальнике.

В обществе одной только Марины, да ещё в такой совершенно пляжно-праздной атмосфере, из моей головы моментально улетучиваются впечатления от только что испытанных передряг. Как сказал поэт — «есть только миг между прошлым и будущим…»

Я наполняю стакан Марины золотистой жидкостью, а сам с бутылкой снова усаживаюсь на планширь и запрокидываю голову.

После нескольких глотков спрашиваю:

— Хочешь, я выдую всё из горлá, как Долохов в «Войне и мире»?

— Нет, — отвечает она. — Незачем снова напиваться.

— Да это же сухое!

— Всё равно не нужно.

— Ладно, тогда хоть чуть-чуть.

Издавая булькающие звуки, я отклоняюсь спиной всё дальше и дальше за борт и чувствую, как брюшной пресс напрягается, удерживая неустойчивое равновесие.

— Хватит! — вскрикивает Марина.

Я выпрямляюсь. К чему испытывать её выдержку? Бедной девочке и так уже досталось. Да и Паше надо оставить винца.

— Всё, — покладисто говорю я. — Я уже утолил жажду.

— Как ты любишь броские эффекты! — укоряет меня Марина.

— Ничего подобного! — парирую я. — Я люблю тебя, а все эффекты только для того, чтобы поразить тебя в самое сердце.

— Считай, что ты этого уже добился. Прекрати бахвальство и расскажи мне внятно, что произошло и что ты собираешься делать.

— Прям сейчас?.. — разочарованно спрашиваю я.

— Именно сейчас.

— Когда так приятно загорать?.. Кстати, если ты будешь сидеть в тени, так и останешься белорукой Изольдой. И белогрудой… Ну, хорошо-хорошо, — поспешно добавляю я, видя, как она хмурится. — Пусть всё будет по-твоему. Ровно через пять минут. А пока…

Я поднимаю её с кнехта, опускаюсь на него сам, а Марину усаживаю на колени. Какая восхитительная тяжесть!..

Можете не отворачиваться. Знаю и сам, что вам это неинтересно. Читайте следующую главку.

30

Не знаю, пять ли протянулось минут или больше, прежде чем одышливый голос Марины привёл меня в чувство:

— А теперь отпусти меня и рассказывай, — распорядилась она тоном, не терпящим возражений.

Что ж — обещания надо выполнять.

Я думаю, с чего начать, и вдруг вспоминаю, что в сумке Марины, среди наших вещей, лежит конверт Ракитина.

Пожалуй, начать нужно именно с него.

Мы возвращаемся в кубрик, усаживаемся за столик, я достаю из конверта бумажные листы и кладу перед собой.

— Вот, послушай, — говорю я Марине. — Я и сам ещё этого не читал.

Первые строки письма Ракитина вам уже знакомы, но, чтоб вы не трудились перелистывать страницы назад, привожу здесь его полный текст.

ПИСЬМО РАКИТИНА

Андрей!

Мне легче связно изложить тебе всё, что я собирался, в письме, а не в хмельном застолье. Мне важно, чтобы эти страницы прочитал именно ты. Почему ты?.. У меня нет друзей, а ты вызвал мою симпатию. Ты молод, с чистой душой, ты недавно в нашем литературном мире, и мне кажется, он ещё не успел тебя развратить. Пусть этого не случится и впредь, и, может быть, мои строки послужат тебе предостережением. Но главная их цель — в другом.

Я не уверен, что завтрашнее моё выступление состоится. Я подозреваю, что Куинбус догадывается о готовящемся разоблачении. Я не исключаю, что он попытается его предотвратить.

Если это всего лишь мои пустые страхи — ты вернёшь мне это письмо. Если моё предчувствие сбудется — поступи так, как подскажет тебе сердце. Мне кажется, оно у тебя нормальное, человеческое.

Мы с Куинбусом знакомы с детских лет. Сидели за одной партой, бывали друг у друга дома. Вместе закончили школу, вместе поступили в университет. Оба писали стихи.

Я был способнее его. Но он и из своих малых способностей умел извлечь максимум, а я транжирил свои, не заботясь о результатах.

При этом он так построил наши отношения, что я вынужден был постоянно его опекать. Он писал вступительное сочинение по моей шпаргалке и получил «отлично» — а я пропустил в своём одну запятую и заработал только «хорошо». Все студенческие годы он паразитировал на мне. Я был щедр: мне дано много — ему мало, почему бы не поделиться — примерно так я рассуждал…

Талант щедр: он не оскудевает, потому что черпает из жизни и собственной души. Бездарность скупа: дорожит каждой крохой чужого, ибо своего у неё нет.

Он даже стихи умудрялся писать с моей помощью: подходил и канючил какую-нибудь не дававшуюся ему рифму. Я высыпал ему десяток — он брал и вставлял в свои вирши самые неудачные из них.

Но в иной сфере, которая никогда не интересовала меня, — он преуспевал. Комсомольский вожак, председатель клуба юных друзей чекистов… и прочая, и прочая, и прочая… — он сидел в президиумах всяких конференций, слётов, симпозиумов — а за тезисами своих докладов и выступлений накануне приходил ко мне.

Когда мы учились на последнем курсе, его вирши наперебой печатали местные газетёнки, которым нужна была только агитационная трескотня. А мне удалось опубликовать всего два стихотворения — зато в центральном журнале. Мои поэтические вечера собирали толпы студентов, — когда выступал он — приходили лишь его «соратники» по общественной работе. Я относился к нему с покровительственной снисходительностью, даже с какой-то жалостью, — как относится полный сил и здоровья юноша к убогому калеке-старцу… Каким я был наивным, Андрей!

Незадолго до защиты диплома (кстати, дипломную работу он тоже написал с моей помощью) — по смехотворному доносу — меня арестовали: за хранение и распространение запрещённой литературы. Таковой сочли сборник поэта Николая Клюева, изданный ещё до революции. Не он один знал, что у меня есть эти стихи, — я читал их многим. Но донос написал именно он. Я узнал об этом много лет спустя, когда уже был реабилитирован. Мне не назвали его фамилию, не показали этот гнусный клочок бумажки, а лишь прочитали вслух. И я узнал его «почерк», даже не видя бумажки.

Когда я уже отбывал срок, он неожиданно навестил меня в лагере — нашёл ходы: это он всегда умел. Я обрадовался ему — там радуешься любой весточке с воли, а тут я увидел живого однокашника. Он привёз мне свой первый стихотворный сборник. Я пролистал его — и мне сразу попали на глаза знакомые строчки. Не просто знакомые — написанные мною самим!

— Что это значит? — спросил я.

— Это значит, что твоя мать дала мне тетрадку с твоими стихами и мне удалось издать их.

— Но ты издал их под своим именем!

— Под твоим их бы никто не напечатал. Кстати, вот половина гонорара. По справедливости. Согласись, что мои хлопоты тоже чего-то стоят.

Конечно, его хлопоты чего-то стоили. Да и мне достались неплохие по тем временам деньги. Но главную болевую точку он нащупал в другом. Он знал, к кому приехал!

— Что для тебя важнее, — спросил он, — чтобы на обложке значилось твоё имя или чтобы твои слова дошли до читателей, принесли пользу людям?

О, конечно! Разве мы жили для себя в том мире опрокинутых слов и понятий! Нет, нас учили посвящать себя служению людям, жертвовать собой, вести других к светлому будущему!..

А теми, ради кого нам предлагали жертвовать собой, и были такие, как он. Но мы-то, наивные романтические юноши, этого не понимали…

Потом он спросил, пишу ли я сейчас. У меня хранился в тайнике заветный блокнот. Он увёз его с собой.

Я согласился с его доводами. Я верил в то, что мои строки нужны людям, и смирился с тем, что читатель не будет знать моего имени.

Так я стал рабом Куинбуса. Но ещё не подозревал об этом.

В эпоху «реабилитанса» я был освобождён. Но четыре года, проведённые «там», надломили меня. Я вернулся домой постаревшим, угасшим, с пустым взглядом и изуродованной душой.

Куинбус уже процветал в столице: поэт, драматург, молодой лауреат, он занимал пост одного из секретарей союза писателей, а это давало почёт, славу, полное материальное благополучие — и неограниченные возможности для публикаций. И этот баловень судьбы, человек на гребне успеха, — не забыл меня, опустившегося, потерянного, забытого всеми изгоя.

Он разыскал меня, приехал ко мне и предложил сделку. Сделку с дьяволом…

— У тебя большой поэтический дар, Семён, — начал он с неприкрытой лести, на которую я купился, как муха на патоку. — Крупный дар, — повторил он, — но ты не сумел им распорядиться. Мы с тобой старые друзья. Мне теперь доступно многое. Я хочу тебе помочь. Ты не должен зарывать свой талант в землю (щеголять заёмной мудростью — это он здорово умел).

Не буду подробно пересказывать наш разговор. Это займёт много времени и места. Скажу только, к какому мы пришли соглашению.

Я должен писать. Он поможет издать мои книги, обеспечит приём в союз писателей. Словом, устроит мою судьбу. Я же, со своей стороны, должен поддерживать его лауреатский уровень.

— Ты понимаешь, Сёма, — объяснил он. — В моем нынешнем положении мне самому за всем не поспеть. Секретарская работа высасывает все соки. А ведь ещё и общественная деятельность: борьба за мир, против гонки вооружений, за освобождение народов от колониального рабства… всего и не упомнишь. На стихи просто не остаётся времени. А новые книги нужны. Нужно развиваться, расти над собой, показывать пример молодёжи. Договоримся так: одну книжку издаёшь свою — две пишешь для меня. Начинающим не полагается часто издаваться — таков порядок. А гонорар — обрати внимание, — по-моему, это справедливо: за свою ты получишь полностью плюс половина моего. То есть фактически ты получишь за две, а я только за одну.

Действительно, разве это не справедливо? Пожалуй, даже благородно с его стороны…

Так я закрепил за собой статус литературного раба. Теперь уже сознательно и добровольно.

Не удивляйся, Андрей. Позже я узнал, что таких, как я, не так уж мало и об этом многим известно. Куинбус был не единственным лауреатом и общественным деятелем. Таких было несколько десятков. Правда, он был одним из самых могущественных и влиятельных.

Итак, я начал своё рабское существование.

И поначалу чувствовал себя неплохо. В сравнении с лагерем жизнь у меня была вполне сносная. Условия сделки соблюдались. Книжки мои выходили не слишком часто, но регулярно, подборки появлялись в журналах. Меня приняли в союз. Со временем я получил квартиру. Появилась возможность ездить в такие вот дома творчества. Словом, я стал одним из сотен рядовых членов союза, которых советская власть холила и лелеяла, требуя взамен лишь единственного: чтобы они её, любимую, воспевали и славили… Но за это среднезажиточное благополучие, о котором миллионы советских граждан могли только мечтать, мне пришлось расплатиться слишком дорогой ценой. Я не зарыл свой талант в землю, от чего дружески предостерегал меня Куинбус. Нет, я его попросту утратил.

Когда наступило запоздалое прозрение, я предпринял попытку спастись. Я поехал к Куинбусу и объявил, что расторгаю нашу сделку. Буду писать только своё и для себя. Он был искренне огорчён.

— Ты ничего не понял, Сёма, — сказал он. — Ты считаешь, что это ты создал поэта-лауреата Куинбуса. Но ты заблуждаешься: на самом деле это он тебя создал. И если ты не одумаешься, то очень скоро в этом убедишься. Я нужен тебе больше, чем ты мне. А на твоё место имеется целая очередь кандидатов.

Да, он, как всегда, понимал в этой жизни больше меня.

Но я ещё надеялся спасти свой талант.

Прошло полгода с нашей последней встречи. За этот срок все издательства расторгли со мной договоры, все редакции вернули мои рукописи. Партбюро нашей писательской организации объявило мне выговор за аморальное поведение (заслуженно: я в то время крепко пил и якшался с разным сбродом)… И наконец я прочитал в центральной газете свой некролог…

Продолжение за кулисами

Ваше имя (обязательно)

Ваш E-Mail (обязательно)

(E-mail не будет опубликован)

Текст письма

captcha

Комментарии — 0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подписаться на комментарии

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.